Профессиональная деятельность Наталии Мирзы никак не связана с изобразительным искусством. По первому образованию она инженер–электротехник, по второму — переводчик с японского; в настоящее время занимается правозащитой, работает в Паралимпийском комитете. Работа отнимает много времени; его не остается на то, чтобы рисовать или писать картины. Но эти самые картины можно вышивать, пока едешь в машине: не нужно громоздить подрамник и ждать, пока высохнет краска, достаточно просто взять, а потом отложить лоскут с воткнутой в него иголкой.
У вышивания очень определенный исторический шлейф. Ассоциированные с ним слова — пяльцы, мулине, канва — вызывают в памяти образ домашнего уюта и медленной жизни; движущийся автомобиль явно не вписывается в сюжет. Но точно также и, условно говоря, натурные жанры — пейзаж и натюрморт — уже обладают историческим шлейфом: видовая картина в нынешней иерархии сделалась «картинкой», уповающей на «быстрые технологии», призванной мгновенно промелькнуть и мгновенно оказаться забытой.
В этой ситуации воспроизводство ушедшей устойчивости ушедшего мимесиса воспринимается чем-то необязательным — сродни рукоделию. Замечательно, что в вышивках Наталии Мирзы осуществляется обратный перевод — через это самое рукоделие, медленное и бережное, происходит попытка восстановления высокого статуса живописи, которая — на равных правах с натурой — служила ему косвенным источником.
Темп важен: в стежках как бы «проживается» и волей-неволей оказывается отрефлексировано то, из чего живопись состоит — порядок наложения краски, фактура кистевого мазка. И в этой «тканой живописи» немало изобразительных аллюзий, от Ван Гога до Чюрлениса, — и, конечно, внятный дальневосточный след: пейзажный жанр («фукэй-га») японской гравюры «укиё-э», китайские «хуаняо» («цветы и птицы») — декоративные «формулы» распластанных растений и вздымающихся волн. Зрительская культура автора позволяет варьировать стили: производить своего рода монтаж языковых приемов, слегка минимизированных, как того требует техника, — впрочем, техника — точнее, уровень владения ею, — позволяет прочитать сложную импрессионистскую рябь внутри обобщенных цветных плоскостей. Более непреложны сюжетные границы вышивки: ей чужда экспрессия, зато соприродны идиллия, тишина, медитативность. Безлюдные (как правило) ландшафты, туман, поглощающий контуры, перламутровое свечение воды и недвижного воздуха; перспективный уход в глубину нередко корректируется ближним фрагментом, например, нависающей веткой, вполне «японской» по местоположению — большое сопрягается с малым гармонично. Узнаваемые места узнаются не как «вид местности», но как образ — переиначенный и как бы экстрагирующий смысл и «звук» реальности.
В вышивках принято восхищаться мастерством, тонкостью исполнения. Все это в работах Наталии Мирзы, безусловно, есть, но как раз о виртуозности здесь думаешь в последнюю очередь. Потому что в живописи принято восхищаться не этим.